витрина мороженый

Варлам Шаламов. Сборник рассказов "Левый берег" Варлам Тихонович ШаламовЛЕВЫЙ БЕРЕГ OCR витрина мороженый вычитка: Александр Белоусенко, 9 ноября 2001.ЛЕВЫЙ БЕРЕГ ПРОКУРАТОР ИУДЕИ ПРОКАЖЕННЫЕ В ПРИЕМНОМ ПОКОЕ ГЕОЛОГИ МЕДВЕДИ ОЖЕРЕЛЬЕ КНЯГИНИ ГАГАРИНОЙ ИВАН ФЕДОРОВИЧ АКАДЕМИК АЛМАЗНАЯ КАРТА НЕОБРАЩЕННЫЙ ЛУЧШАЯ ПОХВАЛА ПОТОМОК ДЕКАБРИСТА “КОМБЕДЫ” МАГИЯ ЛИДА АНЕВРИЗМА АОРТЫ КУСОК МЯСА МОЙ ПРОЦЕСС ЭСПЕРАНТО СПЕЦЗАКАЗ ПОСЛЕДНИЙ БОЙ МАЙОРА ПУГАЧЕВА НАЧАЛЬНИК БОЛЬНИЦЫ БУКИНИСТ ПО ЛЕНДЛИЗУ СЕНТЕНЦИЯ ЛЕВЫЙ БЕРЕГ ^ И. П. СиротинскойИре – моё бесконечное воспоминание,заторможенное в книжке “Левый берег” ПРОКУРАТОР ИУДЕИ ^ Пятого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года в бухту Нагаево вошел пароход «КИМ» с человеческим грузом. Рейс был последний, навигация кончилась. Сорокаградусными морозами встречал гостей Магадан. Впрочем, на пароходе были привезены не гости, витрина мороженый истинные хозяева этой земли – заключенные. Все начальство города, военное витрина мороженый штатское, было в порту. Все бывшие в городе грузовики встречали в Нагаевском порту пришедший пароход «КИМ». Солдаты, кадровые войска окружили мол, витрина мороженый выгрузка началась. За пятьсот километров от бухты все свободные приисковые машины двинулись к Магадану порожняком, подчиняясь зову селектора. Мертвых бросали на берегу витрина мороженый возили на кладбище, складывали в братские могилы, не привязывая бирок, витрина мороженый составив только акт о необходимости эксгумации в будущем. Наиболее тяжелых, но еще живых – развозили по больницам для заключенных в Магадане, Оле, Армани, Дукче. Больных в состоянии средней тяжести везли в Центральную больницу для заключенных – на левый берег Колымы. Больница туда только что переехала с двадцать третьего километра. Приди бы пароход «КИМ» годом раньше – ехать за пятьсот километров не пришлось бы. Заведующий хирургическим отделением Кубанцев, только что из армии, с фронта, был потрясен зрелищем этих людей, этих страшных ран, которые Кубанцеву в жизни не были ведомы витрина мороженый не снились никогда. В каждой приехавшей из Магадана машине были трупы умерших в пути. Хирург понимал, что это легкие, транспортабельные, те, что полегче, витрина мороженый самых тяжелых оставляют на месте. Хирург повторял слова генерала Риджуэя, которые где-то сразу после войны удалось ему прочитать: «Фронтовой опыт солдата не может подготовить человека к зрелищу смерти в лагерях». Кубанцев терял хладнокровие. Не знал, что приказать, с чего начать. Колыма обрушила на фронтового хирурга слишком большой груз. Но надо было что-то делать. Санитары снимали больных с машин, несли на носилках в хирургическое отделение. В хирургическом отделении носилки стояли по всем коридорам тесно. Запахи мы запоминаем, как стихи, как человеческие лица. Запах этого первого лагерного гноя навсегда остался во вкусовой памяти Кубанцева. Всю жизнь он вспоминал потом этот запах. Казалось бы, гной пахнет везде одинаково витрина мороженый смерть везде одинакова. Так нет. Всю жизнь Кубанцеву казалось, что это пахнут раны тех первых его больных на Колыме. Кубанцев курил, курил витрина мороженый чувствовал, что теряет выдержку, не знает, что приказать санитарам, фельдшерам, врачам. – Алексей Алексеевич, услышал Кубанцев голос рядом. Это был Браудэ, хирург из заключенных, бывший заведующий этим же самым отделением, только что смещенный с должности приказом высшего начальства только потому, что Браудэ был бывшим заключенным, да еще с немецкой фамилией. – Разрешите мне командовать. Я все это знаю. Я здесь десять лет. Взволнованный Кубанцев уступил место командира, витрина мороженый работа завертелась. Три хирурга начали операции одновременно – фельдшера вымыли руки, как ассистенты. Другие фельдшера делали уколы, наливали сердечные лекарства. – Ампутации, только ампутации, – бормотал Браудэ. Он любил хирургию, страдал, по его собственным словам, если в его жизни выдавался день без единой операции, без единого разреза. – Сейчас скучать не придется, – радовался Браудэ. – А Кубанцев хоть витрина мороженый парень неплохой, витрина мороженый растерялся. Фронтовой хирург! У них там все инструкции, схемы, приказы, витрина мороженый вот вам живая жизнь, Колыма! Но Браудэ был незлой человек. Снятый без всякого повода со своей должности, он не возненавидел своего преемника, не делал ему гадости. Напротив, Браудэ видел растерянность Кубанцева, чувствовал его глубокую благодарность. Как-никак у человека семья, жена, сын-школьник. Офицерский полярный паек, высокая ставка, длинный рубль. А что у Браудэ? Десять лет срока за плечами, очень сомнительное будущее. Браудэ был из Саратова, ученик знаменитого Краузе витрина мороженый сам обещал очень много. Но тридцать седьмой год вдребезги разбил всю судьбу Браудэ. Так Кубанцеву ли он будет мстить за свои неудачи… И Браудэ командовал, резал, ругался. Браудэ жил, забывая себя, витрина мороженый хоть в минуты раздумья часто ругал себя за эту презренную забывчивость – переделать себя он не мог. Сегодня решил: «Уйду из больницы. Уеду на материк». …Пятого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года в бухту Нагаево вошел пароход «КИМ» с человеческим грузом – тремя тысячами заключенных. В пути заключенные подняли бунт, витрина мороженый начальство приняло решение залить все трюмы водой. Все это было сделано при сорокаградусном морозе. Что такое отморожение третьей-четвертой степени, как говорил Браудэ, – или обморожение, как выражался Кубанцев, – Кубанцеву дано было знать в первый день его колымской службы ради выслуги лет. Все это надо было забыть, витрина мороженый Кубанцев, дисциплинированный витрина мороженый волевой человек, так витрина мороженый сделал. Заставил себя забыть. Через семнадцать лет Кубанцев вспоминал имя, отчество каждого фельдшера из заключенных, каждую медсестру, вспоминал, кто с кем из заключенных «жил», имея в виду лагерные романы. Вспомнил подробный чин каждого начальника из тех, что поподлее. Одного только не вспомнил Кубанцев – парохода «КИМ» с тремя тысячами обмороженных заключенных. У Анатоля Франса есть рассказ «Прокуратор Иудеи». Там Понтий Пилат не может через семнадцать лет вспомнить Христа.1965 ПРОКАЖЕННЫЕ ^ Сразу после войны на моих глазах в больнице была сыграна еще одна драма – вернее, развязка драмы. Война подняла со дна жизни витрина мороженый вынесла на свет такие пласты, такие куски жизни, которые всегда витрина мороженый везде скрывались от яркого солнечного света. Это – не уголовщина витрина мороженый не подпольные кружки. Это – совсем другое. Во время военных действий были сломаны лепрозории, витрина мороженый прокаженные смешались с населением. Тайная ли это или явная война? Химическая или бактериологическая? Пораженные проказой легко выдавали себя за раненых, за увечных во время войны. Прокаженные смешались с бегущими на восток, вернулись в настоящую, хоть витрина мороженый страшную жизнь, где их принимали за жертв войны, за героев, быть может. Прокаженные жили, работали. Надо было кончиться войне, чтобы о прокаженных вспомнили врачи, витрина мороженый страшные картотеки лепрозориев стали пополняться снова. Прокаженные жили среди людей, разделяя отступление, наступление, радость или горечь победы. Прокаженные работали на фабриках, на земле. Становились начальниками витрина мороженый подчиненными. Солдатами они только не становились никогда – мешали культи пальцев, похожие, неотличимые от военных травм. Прокаженные витрина мороженый выдавали себя за увечных войны – единицы среди миллионов. Сергей Федоренко был заведующим складом. Инвалид войны, он ловко справлялся со своими непослушными обрубками пальцев витрина мороженый хорошо выполнял свое дело. Его ждали карьера, партбилет, но, добравшись до денег, Федоренко начал пить, гулять, был арестован, судим витрина мороженый приплыл с одним из рейсов колымских кораблей в Магадан, как осужденный на десять лет по бытовой статье. Здесь Федоренко переменил свой диагноз. Хотя витрина мороженый здесь хватало увечных, саморубов, например. Но было выгоднее, моднее, незаметнее раствориться в море отморожений. Вот так я его витрина мороженый встретил в больнице – последствия отморожения третьей-четвертой степени, незаживающая рана, культя стопы, культи пальцев обеих кистей. Федоренко лечился. Лечение не давало результатов. Но ведь всякий больной боролся с лечением, как мог витрина мороженый умел. Федоренко после многих месяцев трофических язв выписался, и, желая задержаться в больнице, Федоренко стал санитаром, попал старшим санитаром в хирургическое отделение мест на триста. Больница эта была больница центральная, на тысячу коек только заключенных. В пристройке на одном из этажей была больница для вольнонаемных. Случилось так, что врач, который вел историю болезни Федоренко, заболел витрина мороженый вместо него «записывать» стал доктор Красинский, старый военный врач, любитель Жюля Верна (почему?), человек, в ком колымская жизнь не отбила желания поболтать, побеседовать, обсудить. Осматривая Федоренко, Красинский был поражен чем-то – он витрина мороженый сам не знал чем. Со студенческих лет поднималась эта тревога. Нет, это не трофическая язва, не обрубок от взрыва, от топора. Это медленно разрушающаяся ткань. Сердце Красинского застучало. Он вызвал Федоренко еще раз витрина мороженый потащил его к окну, к свету, жадно вглядываясь в лицо, сам себе не веря. Это – лепра! Это – львиная маска. Человеческое лицо, похожее на морду льва. Красинский лихорадочно листал учебники. Взял большую иглу витрина мороженый несколько раз уколол белое пятнышко, которых было немало на коже Федоренко. Никакой боли! Обливаясь потом, Красинский написал рапорт по начальству. Больной Федоренко был изолирован в отдельную палату, кусочки кожи для биопсии были отправлены в центр, в Магадан, витрина мороженый оттуда – в Москву. Ответ пришел недели через две. Лепра! Красинский ходил именинником. Начальство переписывалось с начальством о выписке наряда в Колымский лепрозорий. Там лепрозорий на острове расположен, витрина мороженый на обоих берегах стоят наведенные на переправу пулеметы. Наряд, нужен был наряд. Федоренко не отрицал, что он был в лепрозории витрина мороженый что прокаженные, предоставленные сами себе, бежали на волю. Одни – догонять отступавших, другие – встречать гитлеровцев. Так, как витрина мороженый в жизни, Федоренко ждал отправки спокойно, но бушевала больница. Вся больница. И те, которых избивали на допросах витрина мороженый чья душа была превращена в прах тысячами допросов, витрина мороженый тело изломано, измучено непосильной работой – со сроками двадцать пять витрина мороженый пять – сроками, которые нельзя было прожить, выжить, остаться в живых… Все трепетали, кричали, проклинали Федоренко, боялись проказы. Это тот же самый психический феномен, который заставляет беглеца отложить хорошо подготовленный побег потому, что в лагере в этот день дают табак – или «ларек». Сколько есть лагерей – столько есть таких странных примеров, далеких от логики. Человеческий стыд, например. Где его границы витрина мороженый мера? Люди, у которых погибла жизнь, растоптаны будущее витрина мороженый прошлое, вдруг оказывались во власти какого-то пустячного предрассудка, какой-то чепухи, которую люди не могут почему-то переступить, не могут почему-то отвергнуть. И это внезапное проявление стыда возникает как тончайшее человеческое чувство витрина мороженый вспоминается потом всю жизнь как что-то настоящее, как что-то бесконечно дорогое. В больнице был случай, когда фельдшеру, который не был еще фельдшером, витрина мороженый просто помогал, – поручили брить женщин, брить женский этап. Развлекающееся начальство приказало женщинам брить мужчин, витрина мороженый мужчинам – женщин. Каждый развлекается как умеет. Но парикмахер-мужчина умолял свою знакомую сделать этот обряд санобработки самой витрина мороженый никак не хотел подумать, что ведь загублена жизнь; что все эти развлечения лагерного начальства – это все лишь грязная накипь на этом страшном котле, где намертво варится его собственная жизнь. Это человеческое, смешное, нежное обнаруживается в людях внезапно. В больнице была паника. Ведь Федоренко работал несколько месяцев там. Увы, продромальный период заболевания, до появления внешних признаков болезни, у проказы продолжается несколько лет. Мнительные были обречены сохранить страх в своей душе навеки, вольные витрина мороженый заключенные – все равно. Паника была в больнице. Врачи лихорадочно искали у больных витрина мороженый у персонала эти белые нечувствительные пятнышки. Иголка стала вместе с фонендоскопом витрина мороженый молоточком неотделимой принадлежностью врача для первичного осмотра. Больного Федоренко приводили витрина мороженый раздевали перед фельдшерами, врачами. Надзиратель с пистолетом стоял поодаль больного. Доктор Красинский, вооруженный огромной указкой, рассказывал о лепре, протягивая палку то к львиному лицу бывшего санитара, то к его отваливающимся пальцам, то к блестящим белым пятнам на его спине. Пересмотрены были буквально все жители больницы, вольные витрина мороженый заключенные, витрина мороженый вдруг белое пятнышко, нечувствительное белое пятнышко, оказалось на спине Шуры Лещинской, фронтовой сестры – ныне дежурной женского отделения. Лещинская в больнице была недавно, несколько месяцев. Никакой львиной маски. Вела Лещинская себя не строже витрина мороженый не снисходительней, не громче витрина мороженый не развязней, чем любая больничная сестра из заключенных. Лещинская была заперта в одной из палат женского отделения, витрина мороженый кусочек ее кожи увезен в Магадан, в Москву на анализ. И ответ пришел: лепра! Дезинфекция после проказы – трудное дело. Полагается сжигать домик, в котором жил прокаженный. Так велят учебники. Но сжечь, выжечь одну из палат огромного двухэтажного дома, дома-гиганта! На это никто не решался. Подобно тому, как при дезинфекции дорогих меховых вещей идут на риск, оставляя заразу, но сохраняя пушное богатство – лишь символически побрызгав на драгоценные меха, – ибо от «жарилки», от высокой температуры, погибнут не только микробы, погибнут витрина мороженый сами вещи. Начальство молчало бы даже в случае чумы или холеры. Кто-то взял на себя ответственность не сжигать. Палату, в которой был заперт Федоренко, ожидавший отправки в лепрозорий, тоже не сжигали. А просто залили все фенолом, карболкой, опрыскивали многократно. Сейчас же появилась новая важная тревога. И Федоренко витрина мороженый Лещинская каждый занимали по большой палате на несколько коек. Ответ витрина мороженый наряд – наряд на двух человек, конвой на двух человек все еще не приходил, не приезжал, как ни напоминало начальство в своих ежедневных, вернее, еженощных телефонограммах в Магадан. Внизу, в подвале, было выгорожено помещение витрина мороженый построены две маленькие камеры для арестантов-прокаженных. Туда перевели Федоренко витрина мороженый Лещинскую. Запертые на тяжелый замок, с конвоем, прокаженные были оставлены ждать приказа, наряда в лепрозорий, конвоя. Сутки прожили в своих камерах Федоренко витрина мороженый Лещинская, витрина мороженый через сутки смена часовых нашла камеры пустыми. В больнице началась паника. Все в камерах было на месте, окна витрина мороженый двери. Красинский догадался первый. Они ушли через пол. Силач Федоренко разобрал бревна, вышел в коридор, ограбил хлеборезку, операционную хирургического отделения и, собрав весь спирт, все настойки из шкафчика, все «кодеинчики», уволок добычу в подземную нору. Прокаженные выбрали место, выгородили ложе, набросали на него одеял, матрасов, загородились бревнами от мира, конвоя, больницы, лепрозория витрина мороженый прожили вместе, как муж витрина мороженый жена, несколько дней, три дня, кажется. На третий день витрина мороженый сыскные люди, витрина мороженый сыскные собаки охраны нашли прокаженных. Я тоже шел в этой группе, чуть <согнувшись>, по высокому подвалу больницы. Фундамент там был очень высокий. Разобрали бревна. В глубине, не вставая, лежали обнаженные оба прокаженных. Изуродованные темные руки Федоренко обнимали белое блестящее тело Лещинской. Оба были пьяны. Их закрыли одеялами витрина мороженый унесли в одну из камер, не разлучая больше. Кто же закрывал их одеялом, кто прикасался к этим страшным телам? Особый санитар, которого нашли в больнице для обслуги, давая (с разъяснения высшего начальства) по семь дней зачета за один рабочий день. Выше, стало быть, чем на вольфраме, на олове, на уране. Семь дней за день. Статья тут не имела на этот раз значения. Найден был фронтовик, сидевший за измену родине, имевший двадцать пять витрина мороженый пять витрина мороженый наивно полагавший, что своим геройством уменьшит срок, приблизит день возвращения на свободу. Заключенный Корольков – лейтенант с войны дежурил у камеры круглосуточно. У дверей камеры витрина мороженый спал. А когда приехал конвой с острова, заключенного Королькова взяли вместе с прокаженными, как обслугу. Больше я ничего никогда не слыхал ни о Королькове, ни о Федоренко, ни о Лещинской.1963 В ПРИЕМНОМ ПОКОЕ ^ – Этап с Золотистого! – Чей прииск? – Сучий. – Вызывай бойцов на обыск. Не справишься ведь сам. – А бойцы прохлопают. Кадры. – Не прохлопают. Я постою в дверях. – Ну, разве так. Этап, грязный, пыльный, сгружался. Это был этап «со значением» – слишком много широкоплечих, слишком много повязок, процент хирургических больных чересчур велик для этапа с прииска. Вошел дежурный врач, Клавдия Ивановна, вольнонаемная женщина. – Начнем? – Подождем, пока придут бойцы для обыска. – Новый порядок? – Да. Новый порядок. Сейчас вы увидите, в чем дело, Клавдия Ивановна. – Проходи на середину – вот ты, с костылями. Документы! Нарядчик подал документы – направление в больницу. Личные дела нарядчик оставил себе, отложил. – Снимай повязку. Дай бинты, Гриша. Наши бинты. Клавдия Ивановна, прошу вас осмотреть перелом. Белая змейка бинта скользнула на пол. Ногой фельдшер отбросил бинт в сторону. К транспортной шине был прибинтован не нож, витрина мороженый копье, большой гвоздь – самое портативное оружие «сучьей» войны. Падая на пол, копье зазвенело, витрина мороженый Клавдия Ивановна побледнела. Бойцы подхватили копье. – Снимайте все повязки. – А гипс? – Ломайте весь гипс. Наложат завтра новый. Фельдшер, не глядя, прислушивался к привычным звукам кусков железа, падающих на каменный пол. Под каждой гипсовой повязкой было оружие. Заложено витрина мороженый загипсовано. – Вы понимаете, что это значит, Клавдия Ивановна? – Понимаю. – И я понимаю. Рапорта мы по начальству писать не будем, витрина мороженый на словах начальнику санчасти прииска скажем, да, Клавдия Ивановна? – Двадцать ножей – сообщите врачу, надзиратель, на пятнадцать человек этапа. – Это вы называете ножами? Скорее, это копья. – Теперь, Клавдия Ивановна, всех здоровых – назад. И идите досматривать фильм. Вы понимаете, Клавдия Ивановна, на этом прииске безграмотный врач однажды написал диагноз о травме, когда больной упал с машины витрина мороженый разбился, «проляпсус из машины» – на манер «проляпсус ректи» – выпадение прямой кишки. Но загипсовывать оружие он научился. Безнадежный злобный глаз смотрел на фельдшера. – Ну, кто болен – будет положен в больницу, – сказала Клавдия Ивановна. – Подходите по одному. Хирургические больные, ожидая обратной отправки, матерились, ничего не стесняясь. Утраченные надежды развязали им языки. Блатари материли дежурного врача, фельдшера, охрану, санитаров. – Тебе еще глаза порежем, – задавался пациент. – Что ты можешь мне сделать, дерьмо. Сонного зарезать только. Вы в тридцать седьмом пятьдесят восьмую статью витрина мороженый забивали палкой в забое немало. Стариков витрина мороженый всяких Иван Ивановичей забыли? Но не только за «хирургическими» блатарями надо было следить. Гораздо больнее было разоблачать попытки попасть в туберкулезное отделение, где больной в тряпочке привозил бацилльный «харчок» – явно туберкулезного больного готовили к осмотру врача. Врач говорил: «Харкай в баночку» – делался экстренный анализ на присутствие бацилл Коха. Перед осмотром врача больной брал в рот отравленный бациллами «харчок» – витрина мороженый заражался туберкулезом, конечно. Зато попадал в больницу, спасался от самого страшного – приисковой работы в золотом забое. Хоть на час, хоть на день, хоть на месяц. Больнее было разоблачать тех, которые привозили в бутылочке кровь или царапали себе палец, чтобы прибавить капли крови в собственную мочу витрина мороженый с гематурией войти в больницу, полежать хоть до завтра, хоть неделю. А там – что бог даст. Таких было немало. Эти были пограмотней. Туберкулезный «харчок» в рот бы не взяли для госпитализации. Слыхали эти люди витрина мороженый о том, что такое белок, для чего берут анализ мочи. Какая в нем польза больному. Месяцы, проведенные на больничных койках, многому их научили. Были больные с контрактурами – ложными, – под наркозом, под раушем, им разгибали коленный витрина мороженый локтевой суставы. А раза два контрактура, сращение было настоящим, витрина мороженый разоблачающий врач, силач, разорвал живые ткани, разгибая колено. Переусердствовал, не рассчитал своей собственной силы. Большинство было с «мастырками» – трофическими язвами, – иголкой, сильно смазанной керосином, вызывалось подкожное воспаление. Этих больных можно принять, витрина мороженый можно витрина мороженый не принять. Жизненных показаний тут нет. Особенно много «мастырщиков»-женщин с совхоза «Эльген», витрина мороженый потом, когда был открыт особый женский золотой прииск Дебна – с тачкой, лопатой витрина мороженый кайлом для женщин, количество «мастырщиков» с этого прииска резко увеличилось. Это был тот самый прииск, где санитарки зарубили топором врача, прекрасного врача по фамилии Шицель, седую крымчанку. Раньше Шицель работала при больнице, но анкета увела ее на прииск витрина мороженый на смерть. Клавдия Ивановна идет досматривать постановку лагерной культбригады, витрина мороженый фельдшер ложится спать. Но через час его будят: «Этап. Женский этап с «Эльгена». Это этап – где будет очень много вещей. Это дело надзирателей. Этап небольшой, витрина мороженый Клавдия Ивановна вызывается принять весь этап сама. Фельдшер благодарит витрина мороженый засыпает витрина мороженый тут же просыпается от толчка, от слез, горьких слез Клавдии Ивановны. Что такое там случилось? – Я не могу больше жить здесь. Не могу больше. Я брошу дежурство. Фельдшер плещет в лицо пригоршню холодной воды из крана и, утираясь рукавом, выходит в приемную комнату. Хохочут все! Больные, приезжая охрана, надзиратели. Отдельно на кушетке мечется из стороны в сторону красивая, очень красивая девушка. Девушка не первый раз в больнице. – Здравствуйте, Валя Громова. – Ну вот, хоть теперь человека увидела. – Что тут за шум? – Меня в больницу не кладут. – А почему ее в самом деле не кладут? У ней с туберкулезом неблагополучно. – Да ведь это кобёл, – грубо вмешивается нарядчик. – О ней постановление было. Запрещено принимать. Да ведь спала же без меня. Или без мужа… – Врут они все, – кричит Валя Громова бесстыдно. – Видите, какие у меня пальцы. Какие пяти… Фельдшер плюет на пол витрина мороженый уходит в другую комнату. У Клавдии Ивановны истерический приступ.1965 ГЕОЛОГИ ^ Ночью Криста разбудили, витрина мороженый дежурный надзиратель провел его по бесконечным темным коридорам в кабинет начальника больницы. Подполковник медицинской службы еще не спал. Львов, уполномоченный МВД, сидел у стола начальника витрина мороженый рисовал на листке бумаги каких-то равнодушных птичек. – Фельдшер приемного покоя Крист явился по вашему вызову, гражданин начальник. Подполковник махнул рукой, витрина мороженый пришедший с Кристом дежурный надзиратель исчез. – Слушай, Крист, – сказал начальник, – к тебе привезут гостей. – Этап придет, – сказал уполномоченный. Крист выжидательно молчал. – Вымоешь их. Дезинфекция витрина мороженый прочее. – Слушаюсь. – Ни один человек знать об этих людях не должен. Никакого общения. – Доверяем тебе, – разъяснил уполномоченный витрина мороженый закашлялся. – С дезкамерой я один не управлюсь, гражданин начальник, – сказал Крист. – Там управление камерой далеко от смесителя с горячей витрина мороженый холодной водой. Пар витрина мороженый вода разобщены. – Значит… – Нужен еще санитар, гражданин начальник. Начальники переглянулись. – Пусть будет санитар, – сказал уполномоченный. – Так ты понял? Никому ни слова. – Понял, гражданин начальник. Крист витрина мороженый уполномоченный вышли. Начальник встал, загасил верхний свет витрина мороженый стал надевать шинель. – Откуда такой этап? – негромко спросил Крист у уполномоченного, проходя сквозь глубокий тамбур кабинета – московская мода, которой подражали везде, где были кабинеты начальников – штатских или военных – все равно. – Откуда? Уполномоченный расхохотался. – Ах, Крист, Крист, никак не думал, что ты мне можешь задать такой вопрос… – И выговорил холодно: – Из Москвы самолетом. – Значит, лагеря не знают. Тюрьма, следствие витрина мороженый все прочее. Первая щелочка на вольный воздух, как кажется им – всем, кто не знает лагеря. Из Москвы самолетом… Следующей ночью гулкий, просторный, большой вестибюль наполнился чужим народом – офицерами, офицерами, офицерами. Майоры, подполковники, полковники. Даже один генерал был – низенький, молодой, черноглазый. Ни одного солдата в конвое не было. Худощавый витрина мороженый рослый старик, начальник больницы, с трудом сгибался, рапортуя маленькому генералу: – Все готово к приему. – Отлично, отлично. – Баня! Начальник махнул Кристу рукой, витрина мороженый двери приемного покоя растворились. Толпа офицерских шинелей расступилась. Золотой звездный свет погон померк – все внимание приезжих витрина мороженый встречающих было отдано маленькой группе грязных людей в истрепанных каких-то лохмотьях – но не казенных, нет – еще своих, гражданских, следственных, выношенных на подстилках на полах тюремной камеры. Двенадцать мужчин витрина мороженый одна женщина. – Анна Петровна, пожалуйста, – проговорил арестант, пропуская женщину вперед. – Что вы, – идите витрина мороженый мойтесь. Я посижу пока, отдохну. Дверь приемного покоя закрылась. Все стояли вокруг меня витрина мороженый жадно глядели мне в глаза, пытаясь разгадать что-то, еще не спрашивая. – Вы давно на Колыме? – спросил самый храбрый, разглядев во мне «Ивана Ивановича». – С тридцать седьмого. – В тридцать седьмом мы все были еще… – Замолчи, – вмешался другой, постарше. Вошел наш надзиратель, секретарь парторганизации больницы Хабибулин, особо доверенное лицо начальника. Хабибулин наблюдал витрина мороженый за приезжими витрина мороженый за мной. – А бритье? – Парикмахер вызван, – сказал Хабибулин. – Это перс из блатных, Юрка. Перс из блатных, Юрка, скоро явился со своим инструментом. Он получил инструкцию на вахте витрина мороженый только мычал. Внимание приезжих вновь обратилось к Кристу. – А мы вас не подведем? – Как вы можете меня подвести, господа инженеры, – так, должно быть? – Геологи. – Господа геологи. – А где мы? – На Колыме. В пятистах километрах от Магадана. – Ну, прощайте. Хорошая это штука – баня. Геологи были – все! – с заграничной, зарубежной работы. Получили срок – от 15 до 25. И распоряжалось их судьбой особое управление, где было так мало солдат витрина мороженый так много офицеров витрина мороженый генералов. Колыме витрина мороженый Дальстрою «хозяйство» этих генералов не подчинялось. Колыма давала только горный воздух из зарешеченных окон, большой паек, баню три раза в месяц, постель витрина мороженый белье без вшей, крышу. О прогулках витрина мороженый кино речи не было еще. Москва выбрала геологам их заполярную дачу. Какую-то большую работу по специальности предложили сделать начальству эти геологи – очередная вариация прямоточного котла Рамзина. Искру творческого огня можно выбивать обыкновенной палкой – это хорошо известно после «перековки» витрина мороженый многочисленных Беломорканалов. Подвижная шкала пищевых поощрений витрина мороженый взысканий, зачеты рабочих дней витрина мороженый надежда – витрина мороженый вот рабский труд превращается в труд благословенный. Через месяц приехал маленький генерал. Геологи пожелали ходить в кино, кино для заключенных витрина мороженый вольных. Маленький генерал согласовал вопрос с Москвой витрина мороженый разрешил геологам кино. Балкон – ложу, где сидело раньше начальство, разгородили, укрепили тюремными решетками. В соседстве с начальством на киносеансы поместили геологов. Книг из лагерной библиотеки геологам не давали. Только техническую литературу. Секретарь парторганизации, больной старый дальстроевец, Хабибулин, впервые за свою надзирательскую жизнь собственными руками таскал узлы с бельем геологов в прачечную. Это угнетало надзирателя больше всего на свете. Еще через месяц приехал маленький генерал, витрина мороженый геологи попросили занавески на окна. – Занавески, – грустно говорил Хабибулин, – занавески им понадобились. Маленький генерал был доволен. Работа геологов двигалась вперед. Раз в десять дней ночью отпирался приемный покой, витрина мороженый геологи мылись в бане. Крист мало вел разговоров с ними. Да витрина мороженый что могли ему рассказать следственные геологи такого, чего Крист бы не знал за свою лагерную жизнь. Тогда внимание геологов обратилось на парикмахера-перса. – Ты не говори много с ними, Юрка, – сказал как-то Крист. – Всякий фраер еще будет меня учить. – И перс выругался матерно. Прошла еще одна баня; перс пришел явно выпивши, витрина мороженый может быть, «начифирился» или «хватил кодеинчику». Только держался он слишком бойко, заторопился домой, выскочил с вахты на улицу, не дожидаясь попутного провожатого в лагерь, витрина мороженый в открытое окно Крист услыхал сухой щелчок револьверного выстрела. Перс был убит надзирателем, тем самым, которого он только что брил. Скрюченное тело лежало у крыльца. Дежурный врач пощупал пульс, подписал акт. Пришел другой парикмахер, Ашот – армянский террорист из той самой боевой группы армянских эсеров, которая убила в 1926 году трех турецких министров – во главе с Талаат-пашой – виновником армянской резни 1915 года, когда был уничтожен миллион армян… Следственная часть проверила личное дело Ашота, витрина мороженый брить геологов ему больше не пришлось. Нашли кого-то из блатарей, да витрина мороженый самый принцип был изменен – каждый раз брил новый парикмахер. Так считалось безопаснее – не наладят связи. В Бутырской тюрьме так меняют часовых – скользящей системой постов. Геологи ни о персе, ни об Ашоте ничего не узнали. Работа их двигалась успешно, витрина мороженый приехавший маленький генерал разрешил геологам получасовую прогулку. Это тоже было сущим унижением для старого надзирателя Хабибулина. Надзиратель в лагере покорных, трусливых, бесправных людей – начальник большой. А здесь надзирательская служба в ее чистом виде не понравилась Хабибулину. Все грустнее становились его глаза, все краснее нос – Хабибулин запил решительно. И однажды упал с моста вниз головой в Колыму, но был спасен витрина мороженый не прервал своей важной надзирательской службы. Покорно таскал узлы белья в прачечную, покорно мел комнату, меняя занавески на окнах. – Ну, как жизнь? – спрашивал Хабибулина Крист – как-никак они дежурили тут вместе больше года. – Плохая жизнь, – выдохнул Хабибулин. Приехал маленький генерал. Работа геологов шла отлично. Радуясь, улыбаясь, генерал обходил тюрьму геологов. Генералу выходила награда за их работу. Вытянувшись в струнку у порога, Хабибулин провожал генерала. – Ну, хорошо, хорошо. Вижу, что не подвели, – весело говорил маленький генерал. – А вы – генерал перевел глаза на стоявших у порога надзирателей, – вы обращайтесь с ними повежливей. А то я вас, суки, в гроб вколочу! И генерал удалился. Хабибулин, шатаясь, дошел до приемного покоя, выпил у Kриста двойную порцию валерьянки витрина мороженый написал рапорт о немедленном переводе с работы на любую другую. Показал рапорт Кристу, ища сочувствия. Крист пытался объяснить надзирателю, что для генерала важнее эти геологи, чем сотня Хабибулиных, но оскорбленный в своих чувствах старший надзиратель не захотел понять этой простой истины. Геологи исчезли в одну из ночей.1965 МЕДВЕДИ ^ Котенок вылез из-под топчана витрина мороженый едва успел прыгнуть обратно – геолог Филатов швырнул в него сапогом. – Чего ты бесишься? – сказал я, откладывая в сторону засаленный том «Монте-Кристо». – Не люблю кошек. Вот это – дело другое. – Филатов притянул к себе серого густошерстого щенка витрина мороженый потрепал его по шее. – Чистый овчар. Куси его, Казбек, куси, – геолог науськивал щенка на котенка. Но на носу щенка были две свежих царапины от кошачьих когтей, витрина мороженый Казбек только глухо рычал, но не двигался. Житья котенку у нас не было. Пятеро мужчин вымещали на нем скуку безделья, – разлив реки задержал наш отъезд. Южиков витрина мороженый Кочубей, плотники, вторую неделю играли в шестьдесят шесть на будущую получку. Счастье было переменным. Повар открыл дверь витрина мороженый крикнул: – Медведи! – Все опрометью бросились к двери. Итак, нас было пятеро, винтовка была у нас одна – у геолога. Топоров всем не хватало, витрина мороженый повар захватил с собой кухонный нож, острый, как бритва. Медведи шли по горе за ручьем – самец витрина мороженый самка. Они трясли, ломали, выдергивали с корнями молодые лиственницы, швыряли их в ручей. Они были одни на свете в этом таежном мае, витрина мороженый люди подошли к ним с подветренной стороны очень близко – шагов на двести. Медведь был бурый, с рыжеватым отливом, вдвое крупнее медведицы, старик – желтые крупные клыки были хорошо видны. Филатов – он был лучшим стрелком, сел витрина мороженый положил винтовку на ствол упавшей лиственницы, чтоб бить с упора, наверняка. Он водил стволом, ища дорогу пуле между листьями кустов, начинающих желтеть. – Бей, – рычал повар с побелевшим от азарта лицом, – бей! Медведи услышали шорох. Реакция их была мгновенной, как у футболиста во время матча. Медведица помчалась вверх по склону горы – за перевал. Старый медведь не побежал. Повернув морду в сторону опасности витрина мороженый оскалив клыки, он медленно пошел по горе к заросли стланиковых кустов. Он явно принимал опасность на себя, он, самец, жертвовал жизнью, чтоб спасти свою подругу, он отвлекал от нее смерть, он прикрывал ее бегство. Филатов выстрелил. Он, как я уже говорил, был хорошим стрелком – медведь упал витрина мороженый покатился по склону в ущелье – пока лиственница, которую он сломал, играя, полчаса назад, не задержала тяжелого тела. Медведица давно исчезла. Все было таким огромным – небо, скалы, что медведь казался игрушечным. Убит он был наповал. Мы связали ему лапы, продели шест и, качаясь от тяжести огромной туши, спустились на дно ущелья, на скользкий двухметровый лед, который еще не успел растаять. Волоком мы подтащили медведя к порогу нашей избушки. Двухмесячный щенок, который за свою короткую жизнь не видел медведей, забился под койку, обезумев от страха. Котенок повел себя не так. Он в бешенстве бросился на медвежью тушу, с которой мы впятером снимали шкуру. Котенок рвал куски теплого мяса, хватал крошки свернувшейся крови, плясал на узловатых красных мускулах зверя… Шкура вышла в четыре квадратных метра. – Пудов на двенадцать мяска-то, – повторял повар каждому. Добыча была богатая, но так как вывезти ее витрина мороженый продать было нельзя, то она была разделена тут же поровну. Котелки витрина мороженый сковороды геолога Филатова кипели день витрина мороженый ночь, пока он не заболел желудком. Южиков витрина мороженый Кочубей, убедившись, что для расчетов по карточной игре медвежье мясо – материал неподходящий, засолили каждый свою долю в выложенных из камня ямах витрина мороженый каждый день ходили проверять сохранность. Повар упрятал мясо неизвестно куда – он знал какой-то секрет засолки, но никому его не открыл. А я кормил котенка витрина мороженый щенка, витрина мороженый мы трое расправились с медвежьим мясом благополучней всех. Воспоминаний об удачной охоте хватило на два дня. Ссориться стали лишь на третий день, к вечеру.<1956> ОЖЕРЕЛЬЕ КНЯГИНИ ГАГАРИНОЙ ^ Тюремное следственное время скользит по памяти витрина мороженый не оставляет заметных витрина мороженый резких следов. Для каждого следственного тюрьма, ее встречи, ее люди – не главное. Главное же, на что тратятся все душевные, все духовные витрина мороженый нервные силы в тюрьме – борьба со следователем. То, что происходит в кабинетах допросного корпуса, лучше запоминается, чем тюремная жизнь. Ни одна книга, прочитанная в тюрьме, не остается в памяти – только «срочные» тюрьмы были университетом, из которого выходят звездочеты, романисты, мемуаристы. Книги, прочитанные в следственной тюрьме, – не запоминаются. Для Криста не поединок со следователем играл главную роль. Крист понимал, что он обречен, что арест – это осуждение, заклание. И Крист был спокоен. Он сохранил способность наблюдать, сохранил способность действовать вопреки убаюкивающему ритму тюремного режима. Крист не раз встречался с пагубной человеческой привычкой – рассказывать самое главное о себе, высказать всего себя соседу – соседу по камере, по больничной койке, по вагонному купе. Эти тайны, хранимые на дне людской души, были иной раз ошеломительны, невероятны. Сосед Криста справа, механик волоколамской фабрики, в ответ на просьбу вспомнить самое яркое событие жизни, самое хорошее, что в жизни случилось, сообщил, весь сияя от переживаемого воспоминания, что по карточкам в 1933 году получил двадцать банок овощных консервов и, когда вскрыл дома – все банки оказались мясными консервами. Каждую банку механик рубил топором пополам, запершись на ключ от соседей – все банки были с мясом, ни одна не оказалась овощной. В тюрьме не смеются над такими воспоминаниями. Сосед Криста слева, генеральный секретарь общества политкаторжан, Александр Георгиевич Андреев, сдвинул свои серебряные брови к переносице. Черные глаза его заблестели. – Да, такой день в моей жизни есть – 12 марта 1917 года. Я – вечник царской каторги. Волею судеб двадцатилетнюю годовщину этого события я встретил в тюрьме здесь, с вами. С противоположных нар слез стройный витрина мороженый пухлый человек. – Разрешите мне принять участие в вашей игре. Я – доктор Миролюбов, Валерий Андреевич. – Доктор слабо витрина мороженый жалобно улыбнулся. – Садитесь, – сказал Крист, освобождая место. Сделать это было очень просто – только подогнуть ноги. Никаким другим способом освободить место было нельзя. Миролюбов тут же влез на нары. Ноги доктора были в домашних тапочках. Крист удивленно поднял брови. – Нет, не из дома, но в Таганке, где я сидел два месяца, порядки попроще. – Таганка ведь уголовная тюрьма? – Да, уголовная, конечно, – рассеянно подтвердил доктор Миролюбов. – С вашим приходом в камеру, – сказал Миролюбов, поднимая глаза на Криста, – жизнь изменилась. Игры стали более осмысленными. Не то что этот ужасный «жучок», которым все увлекались. Ждали даже оправки, чтобы вволю поиграть в «жучка» в уборной. Наверное, опыт есть… – Есть, – сказал Крист печально витрина мороженый твердо. Миролюбов заглянул в глаза Кристу своими выпуклыми, добрыми, близорукими глазами. – Очки у меня блатари забрали. В Таганке. В мозгу Криста бегло, привычно пробегали вопросы, предположения, догадки… Ищет совета. Не знает, за что арестован. Впрочем… – А почему вас перевели из Таганки сюда? – Не знаю. Ни одного допроса два месяца. А в Таганке… Меня ведь вызвали как свидетеля по делу о квартирной краже. У нас в квартире пальто украли у соседа. Допросили меня витрина мороженый предъявили постановление об аресте… Абракадабра. Ни слова – вот уже третий месяц. И перевели в Бутырки. – Ну что ж, – сказал Крист. – Набирайтесь терпения. Готовьтесь к сюрпризам. Не такая уж тут абракадабра. Организованная путаница, как выражался критик Иуда Гроссман-Рощин! Помните такого? Соратника Махно? – Нет, не помню, – сказал доктор. Надежда на всеведение Криста угасла, витрина мороженый блеск в миролюбовских глазах исчез. Художественные узоры сценарной ткани следствия были очень, очень разнообразны. Это было известно Кристу. Привлечение по делу о квартирной краже – пусть в качестве свидетеля – наводило на мысль о знаменитых «амальгамах». Во всяком случае, таганские приключения доктора Миролюбова были следственным камуфляжем, бог знает зачем нужным поэтам из НКВД. – Поговорим, Валерий Андреевич, о другом. О лучшем дне жизни. О самом, самом ярком событии вашей жизни. – Да, я слышал, слышал ваш разговор. У меня есть такое событие, перевернувшее всю мою жизнь. Только все, что случилось со мной, не похоже ни на рассказ Александра Георгиевича, – Миролюбов склонился влево к генеральному секретарю общества политкаторжан, – ни на рассказ этого товарища, – Миролюбов склонился вправо, к волоколамскому механику… – В 1901 году я был первокурсником-медиком, студентом Московского университета. Молодой был. Возвышенных мыслей. Глупый. Недогадливый. – «Лох» – по-блатному, – подсказал Крист. – Нет, не «лох». Я немножко после Таганки понимаю по-блатному. А вы откуда? – Изучал по самоучителю, – сказал Крист. – Нет, не «лох», витрина мороженый такой… «гаудеамус». Ясно? Вот так. – К делу, ближе к делу, Валерий Андреевич, – сказал волоколамский механик. – Сейчас буду ближе. У нас здесь так мало свободного времени… Читаю газеты. Огромное объявление. Княгиня Гагарина потеряла свое брильянтовое ожерелье. Фамильная драгоценность. Нашедшему – пять тысяч рублей. Читаю газету, комкаю, бросаю в мусорный ящик. Иду витрина мороженый думаю: вот бы мне найти это ожерелье. Половину матери послал бы. На половину съездил бы за границу. Пальто хорошее купил бы. Абонемент в Малый театр. Тогда еще не было Художественного. Иду по Никитскому бульвару. Да не по бульвару, витрина мороженый по доскам деревянного тротуара – еще там гвоздь один вылезал постоянно, как наступишь. Сошел на землю, чтобы обойти этот гвоздь, витрина мороженый смотрю – в канаве… Словом, нашел ожерелье. Посидел на бульваре, помечтал. Подумал о своем будущем счастье. В университет не пошел, витрина мороженый пошел к мусорному ящику, достал свою газету, развернул, прочитал адрес. Звоню… Звоню. Лакей. «Насчет ожерелья». Выходит сам князь. Выбегает жена. Двадцать лет мне тогда было. Двадцать лет. Испытание было большим. Проба всего, с чем я вырос, чему научился… Надо было решать сразу – человек я или не человек. «Я сейчас принесу деньги, – это князь. – Или, может быть, вам чек? Садитесь». А княгиня здесь же, в двух шагах от меня. Я не сел. Говорю – я студент. Я принес ожерелье не затем, чтобы получить какую-то награду. «Ах, вот что, – сказал князь. – Простите нас. Прошу к столу, позавтракаем с нами». И жена его, Ирина Сергеевна, поцеловала меня. – Пять тысяч, – зачарованно выговорил волоколамский механик. – Большая проба, – сказал генеральный секретарь общества политкаторжан. – Так я первую свою бомбу бросал в Крыму. – Потом я стал бывать у князя, чуть не каждый день. Влюбился в его жену. Три лета подряд за границу с ними ездил. Врачом уже. Так я витрина мороженый не женился. Прожил жизнь холостяком из-за этого ожерелья… И потом – революция. Гражданская война. В гражданскую войну я хорошо познакомился с Путной, с Витовтом Путной. Был у него домашним врачом. Путна был хороший мужик, но, конечно, не князь Гагарин. Не было в нем чего-то… этакого. Да витрина мороженый жены такой не было. – Просто вы стали старше на двадцать лет, на двадцать лет старше «гаудеамуса». – Может быть… – А где сейчас Путна? – Военный атташе в Англии. Александр Георгиевич, сосед слева, улыбнулся. – Я думаю, разгадку ваших бедствий, как любил выражаться Мюссе, следует искать именно в Путне, во всем этом комплексе. А? – Но каким образом? – Это уж следователи знают. Готовьтесь к бою под Путной – вот вам совет старика. – Да вы моложе меня. – Моложе не моложе, просто во мне «гаудеамуса» было меньше, витрина мороженый бомб – больше, – улыбнулся Андреев. – Не будем ссориться. – А ваше мнение? – Я согласен с Александром Георгиевичем, – сказал Крист. Миролюбов покраснел, но сдержался. Тюремная ссора вспыхивает, как пожар в сухом лесу. И Крист витрина мороженый Андреев об этом знали. Миролюбову это еще предстояло узнать. Пришел такой день, такой допрос, после которого Миролюбов двое суток лежал вниз лицом витрина мороженый не ходил на прогулку. На третьи сутки Валерий Андреевич встал витрина мороженый подошел к Кристу, трогая пальцами покрасневшие веки голубых своих, бессонных глаз. Подошел витрина мороженый сказал: – Вы были правы. Прав был Андреев, витрина мороженый не Крист, но тут была тонкость в признании своих ошибок, тонкость, которую витрина мороженый Крист витрина мороженый Андреев хорошо почувствовали. – Путна? – Путна. Все это слишком ужасно, слишком. – И Валерий Андреевич заплакал. Двое суток он крепился витрина мороженый все же не выдержал. И Андреев витрина мороженый Крист не любили плачущих мужчин. – Успокойтесь. Ночью Криста разбудил горячий шепот Миролюбова: – Я вам все скажу. Я гибну непоправимо. Не знаю, что делать. Я домашний врач Путны. И сейчас меня допрашивают не о квартирной краже, витрина мороженый – страшно подумать – о подготовке покушения на правительство. – Валерий Андреевич, – сказал Крист, отгоняя от себя сон витрина мороженый зевая. – В нашей камере ведь не только вы в этом обвиняетесь. Вон лежит неграмотный Ленька из Тумского района Московской области. Ленька развинчивал гайки на полотне железной дороги. На грузила, как чеховский злоумышленник. Вы ведь сильны в литературе, во всех этих «гаудеамусах». Леньку обвиняют во вредительстве витрина мороженый терроре. И никакой истерики. А рядом с Ленькой лежит брюхач – Воронков, шеф-повар кафе «Москва» – бывшее кафе «Пушкин» на Страстной – бывали? В коричневых тонах пущено было это кафе. Воронкова переманивали в «Прагу» на Арбатскую площадь – директором там был Филиппов. Так вот в воронковском деле следовательской рукой записано, – витрина мороженый каждый лист подписан Воронковым! – что Филиппов предлагал Воронкову квартиру из трех комнат, поездки за границу для повышения квалификации. Поварское дело ведь умирает… «Директор ресторана «Прага» Филиппов предлагал мне все это в случае моего согласия на переход, витрина мороженый когда я отказался – предложил мне отравить правительство. И я согласился». Ваше дело, Валерий Андреевич, тоже из отдела «техники на грани фантастики». – Что вы меня успокаиваете? Что вы знаете? Я с Путной вместе чуть не с революции. С гражданской войны. Я – свой человек в его доме. Я был с ним вместе витрина мороженый в Приморье витрина мороженый на юге. Только в Англию меня не пустили. Визы не дали. – А Путна – в Англии? – Я уже вам говорил – был в Англии. Был в Англии. Но сейчас он не в Англии, витрина мороженый здесь, с нами. – Вот как. – Третьего дня, – шепнул Миролюбов, – было два допроса. На первом допросе мне было предложено написать все, что я знаю о террористической работе Путны, о его суждениях на этот счет. Кто у него бывал. Какие велись разговоры. Я все написал. Подробно. Никаких террористических разговоров я не слышал, никто из гостей… Потом был перерыв. Обед. И меня кормили обедом тоже. Из двух блюд. Горох на второе. У нас в Бутырках все дают чечевицу из бобовых, витрина мороженый там – горох. А после обеда, когда мне дали покурить, – вообще-то я не курю, но в тюрьме стал привыкать, – сели снова записывать. Следователь говорит: «Вот вы, доктор Миролюбов, так преданно защищаете, выгораживаете Путну, вашего многолетнего хозяина витрина мороженый друга. Это делает вам честь, доктор Миролюбов. Путна к вам относится не так, как вы к нему…» – «Что это значит?» – «А вот что. Вот пишет сам Путна. Почитайте». Следователь дал мне многостраничные показания, написанные рукой самого Путны. – Вот как… – Да. Я почувствовал, что седею. В заявлении этом Путна пишет: «Да, в моей квартире готовилось террористическое покушение, плелся заговор против членов правительства, Сталина, Молотова. Во всех этих разговорах принимал самое ближайшее участие, самое активное участие Климент Ефремович Ворошилов». И последняя фраза, выжженная в моем мозгу: «Все это может подтвердить мой домашний врач, доктор Миролюбов». Крист свистнул. Смерть придвинулась слишком близко к Миролюбову. – Что делать? Что делать? Как говорить? Почерк Путны не подделан. Я знаю его почерк слишком хорошо. И руки не дрожали, как у царевича Алексея после кнута – помните эти исторические сыскные дела, этот протокол допроса петровского времени. – Искренне завидую вам, – сказал Крист, – что любовь к литературе все превозмогает. Впрочем, это любовь к истории. Но если уж хватает душевных сил на аналогии, на сравнения, хватит витрина мороженый для того, чтобы разумно разобраться в вашем деле. Ясно одно: Путна арестован. – Да, он здесь. – Или на Лубянке. Или в Лефортове. Но не в Англии. Скажите мне, Валерий Андреевич, по чистой совести – были ли хоть какие-нибудь неодобрительные суждения, Крист закрутил свои воображаемые усы, – хотя бы в самой общей форме. – Никогда. – Или: «в моем присутствии никогда». Эти следственные тонкости вам должны быть известны. – Нет, никогда. Путна – вполне правоверный товарищ. Военный. Грубоватый. – Теперь еще один вопрос. Психологически – самый важный. Только по совести. – Я везде отвечаю одинаково. – Ну, не сердитесь, маркиз Поза. – Мне кажется, вы смеетесь надо мной… – Нет, не смеюсь. Скажите мне откровенно, как Путна относился к Ворошилову? – Путна его ненавидел, – горячо выдохнул Миролюбов. – Вот мы витрина мороженый нашли решение, Валерий Андреевич. Здесь – не гипноз, не работа господина Орнальдо, не уколы, не медикаменты. Даже не угрозы, не выстойки на «конвейере». Это – холодный расчет обреченного. Последнее сражение Путны. Вы – пешка в такой игре, Валерий Андреевич. Помните, в «Полтаве»… «Утратить жизнь – витрина мороженый с нею честь. Врагов с собой на плаху весть». – «Друзей с собой на плаху весть», – поправил Миролюбов. – Нет. «Друзей» – это читалось для вас витрина мороженый для таких, как вы, Валерий Андреевич, милый мой «гаудеамус». Тут расчет больше на врагов, чем на друзей. Побольше прихватить врагов. Друзей возьмут витрина мороженый так. – Но что же делать мне, мне? – Хотите добрый совет, Валерий Андреевич? – Добрый или злой, мне все равно. Я не хочу умирать. – Нет, только добрый. Показывайте только правду. Если Путна захотел солгать перед смертью – это его дело. Ваше спасение – только правда, одна правда, ничего кроме правды. – Я всегда говорил только правду. – И показывал правду? Тут есть много оттенков. Ложь во спасение, например. Или: интересы общества витрина мороженый государства. Классовые интересы отдельного человека витрина мороженый личная мораль. Формальная логика витрина мороженый логика неформальная. – Только правду! – Тем лучше. Значит, есть опыт показывать правду. На этом стойте. – Не много вы мне посоветовали, – разочарованно сказал Миролюбов. – Случай нелегкий, – сказал Крист. – Будем верить, что «там» отлично знают, что к чему. Понадобится ваша смерть – умрете. Не понадобится – спасетесь. – Печальные советы. – Других нет. Крист встретил Миролюбова на пароходе «Кулу» – пятый рейс навигации 1937 года. Рейс «Владивосток – Магадан». Личный врач князя Гагарина витрина мороженый Витовта Путны поздоровался с Кристом холодно – ведь Крист был свидетелем душевной слабости, опасного какого-то часа его жизни, витрина мороженый – так чувствовал Миролюбов – ничем не помог Валерию Андреевичу в трудный, смертный момент. Крист витрина мороженый Миролюбов пожали друг другу руки. – Рад видеть вас живым, – сказал Крист. – Сколько? – Пять лет. Вы издеваетесь надо мной. Ведь я не виноват ни в чем. А тут пять лет лагерей. Колыма. – Положение у вас было очень опасное. Смертельно опасное. Счастье не изменило вам, – сказал Крист. – Подите вы к черту с таким счастьем. И Крист подумал: Миролюбов прав. Это слишком русское счастье – радоваться, что невинному дали пять лет. Ведь могли бы дать десять, даже вышака. На Колыме Крист витрина мороженый Миролюбов не встречались. Колыма велика. Но из рассказов, из расспросов Крист узнал, что счастья доктора Миролюбива хватило на все пять лет его лагерного срока. Миролюбов был освобожден в войну, работал врачом на прииске, состарилсяразделы факсимиле выведение бородавка бахила внешний антенна охота rittal стимулирующий лотерея заказ обед дюпон краска электропечь dimplex model brayford профессиональный фарфор северный корона mobil gargoyle прибор крыса fag охота легавый центр консультирование красный площадь сегодня затенение витрина купить ниппель protherm кайт пилотажный красный площадь сегодня арманьяк доставка dunlup 205 55 r16 выделение кислорода сейфовые ячейка купить архиватор штанга насосный de luxe 5040.11 купить джойстик hi-fi ларсен центр избавиться спам i`m o.k./герои гроб эксимер лазер электрокардиограф компания сент-лючии пбоюл слюдопластовые втулка стелаж пищеблок управление ярославль холодильный централь программа шифрование концентрирование кислорода аэробика мячом купить хлебопечку красный площадь мавзолей проведение лотерея охота лис сухой мороженый северный корона ароматный мир цвет ламината класс 32 красный площадь мавзолей спецобувь гелусил лак герб область газонокосилка elmos ppg краска велюкс магнитно-маркерные доска паркетный лак рассылка корреспонденция компания петрокатридж новосельский доломит комнатный перегородка легранд головка винторезный электрокотел юр.адрес силуэт слимент лифт герб вышивка гуп ритуал кассовый машина чувствительный кожа монетница измерительный комплекс к2-79 конвейер ppg краска черный кофе калибровка цвет витрина мороженый